Макьявелли
Итальянский литературовед Д. Барбери-Скуаротти подверг текст "Государя" разбору не на уровне его идей, а на уровне стилистики - синтаксиса, лексики, ритмики, всех способов языкового выражения и их семантики 7. Такое логико-лингвистическое исследование позволило осветить подпочвенную структуру макьявеллиевского мышления, гораздо более устойчивую и однородную, чем те или иные осознанные идейные установки. Барбери-Скуаротти доказал, что Макьявелли всегда исходит из идеальных моделей, а не просто описывает факты. Его язык или энергично возвышает или не менее резко снижает реальность, контрастно окрашивая оба ее пласта. Один пласт - воля и доблесть героя, действующего в истории и стремящегося осуществить в ней предусмотрительный и смелый замысел (il concetto). Другой пласт - жизненная эмпирия, в которой хозяйничает фортуна. У Макьявелли, таким образом, "отношение к вещам проблематизируется" и превращается в постоянное борение разума со стихийным и косным человеческим материалом истории. Это противоборство - по происхождению классически-гуманистическое - приобретает у Макьявелли заостренный характер, на него падает пессимистическая тень. Поэтому Барбери-Скуаротти усматривает в сочинениях Макьявелли - даже в "Мандрагоре"! - трагическую внутреннюю форму.Я думаю, он совершенно прав. Можно было бы развить такое соображение: борение идеализованного духа с косными обстоятельствами позволяет сопоставить Макьявелли с Микеланджело. Скульптор прозревает в инертной материи некую идею - "кончетто" - и пробивается к ней сквозь камень, обращается с камнем так же, как у Макьявелли политик - с историей, с фортуной, любящей, подобно женщине, твердую руку. "Героическая" эстетика, "эстетика трудного" у Микеланджело (формулировка В. Бинни) - и "героическая" политика у Макьявелли. Кое-кого это сравнение, может быть, озадачит или покоробит: действительно, эти два человека, художник и политический писатель, во многих отношениях были антиподами. Но оба принадлежали к одному типу культуры. Автор "Государя" вообще гораздо ближе к возвышенной и монументальной пластике Высокого Возрождения, чем это часто полагают, истолковывая на модернизированный лад трезвость и проницательность флорентийского секретаря, проведшего молодость во Флоренции Лоренцо Великолепного - как и Микеланджело, как и Леонардо.
Но пора, наконец, коснуться со всей откровенностью того, что делает положение Макьявелли в пантеоне мировой культуры ни с чем и ни с кем не сопоставимым. Я не знаю писателя его масштаба, который имел бы спустя 450 лет после кончины такую мрачную репутацию в глазах многих добрых людей - большей частью, правда, его не читавших. Десятки миллионов знают его имя только потому, что слышали о "макьявеллизме", т. е. оправдании в политике самого черного коварства, насилия и лицемерия. "Макьявелли? Тот, который сказал, что цель оправдывает средства?"
За этой фразой в истории стоит такое, что никто не вправе уклониться от ответа с просвещенным видом специалиста, считающего эту тему "ненаучной" и уверенного, что макьявеллиевский гений не нуждается в защите.
Но что отвечать?
Можно пояснить, что набор расхожих представлений и оценок, выдаваемых за подлинные взгляды Макьявелли (и само понятие "макьявеллизм"), восходит к XVI в. и что врагами "макьявеллизма" тогда оказались прежде всего официальные и ретроградные идеологи всех мастей, и протестанты, и католическая церковь (в 1546 г. среди "отцов" Тридентского собора был распространен мемориал, в котором было сказано, что "Государь" "написан рукой Сатаны"; в 1559 г. все сочинения Макьявелли были включены в первый "индекс запрещенных книг"). Это верно. Хотя среди первых обличителей Макьявелли были и такие люди, как Жан Боден и Кампанелла...