Макьявелли
В XV главе "Государя" мы читаем знаменитую фразу: "Мне показалось более уместным исходить из действительной правды вещей, а не воображаемой". Безусловно, без этого противопоставления, столь нового, Макьявелли был бы уже не Макьявелли, и тот, кто хочет что-нибудь понять в его творчестве, должен исходить из этой фразы. Но что она, собственно, означает? Где пределы этого смелого отказа от рассуждений о "воображаемых республиках и принципатах, которых никто не видел и не знал на деле" в пользу реальной политики? В столкновении того, "как должны были бы жить люди", и того, "как они живут на деле"? Само появление такой антитезы, сама такая постановка вопроса - замечательное достижение Макьявелли и предвестие новоевропейского научного метода мышления. Но нельзя же забывать, что перед нами пока ренессансный автор, за плечами у которого несколько поколений предприимчивых и реалистически мыслящих флорентийских "деловых людей", но и не более того. "Действительная правда вещей" - всегда некая конструкция, некий образ этой правды. Макьявелли - один из тех людей, которые разрушили феодально-средневековую и конфессиональную культуру. Было бы, однако, опасно приписывать его прозрачно-аналитической прозе способ мышления, который придет позже, уже за пределами Возрождения, хотя благодаря ему, но также благодаря и его гибели.Великий Де Санктис утверждал, что Макьявелли "придал политике сугубо рациональную форму", характеризовал "макьявеллизм как науку и как метод" и, кажется, впервые связал через понятие "позитивного изучения" имена Макьявелли и Галилея 5. Л. Ольшки написал работу "Макьявелли - ученый". Эрнст Кассирер в 1944 г. заявил, что Макьявелли "анализирует политическое движение в том же духе, что и Галилеи движение физическое". Это очень сильно сказано. К этим замечаниям присоединяется и такой серьезный современный итальянский исследователь, как Луиджи Фирпо, и, справедливо сближая Макьявелли с его "духовными собратьями" - Брунеллески, Сангалло, Леонардо да Винчи, - приписывает всем этим людям "систематическое исследование, последовательное рассуждение, строгий метод"6.
До рождения современной науки и впрямь рукой подать. До первых провозвестников "строгого метода" - Галилея и Декарта - остается всего столетие. Ретроспективная, генетическая связь их с Макьявелли, как и с Леонардо, вне сомнений. Все же между началом XVI и началом ХVII в. лежит существенная историческая цезура, речь идет о двух разных, пусть и преемственных, типах культуры; так что, если пользоваться "строгим методом", то "научность" Макьявелли во многом метафора. Ее буквальное толкование отдает анахронизмом.
Мы уже видели, что Макьявелли понимает под "действительной правдой вещей": это природа и "подражание", вечные страсти людей и перемены фортуны, доблестные мужи древности и воспринятый сквозь Тита Ливия "герцог Валентине", этот "мудрый государь" - и еще более мудрый и доблестный государь, которому удалось бы свершить подвиг, равный свершениям Кира, Тезея и Моисея. "Действительность" Макьявелли пронизана напряжением между идеальным и действительным, нормой и казусом. Напряжение реализуется и снимается в "героической" личности. А логика Макьявелли - это просвечивающие в действительности "разумные основания", ренессансные ragione, коих доискивались гуманисты и живописцы, это именно тот образ логики, который стоял перед глазами Макьявелли, а не, скажем, Галилея. "Воображаемая" же и, как мы теперь сказали бы, утопичная трактовка, которую он предлагает отбросить, - суть построения, основанные не на "опыте" и не на "разумности", т. е. противоречащие культурным идеализациям "Государя".
31 января 1515 г. Макьявелли писал другу Веттори: "Кто увидел бы наши письма, почтенный кум, и увидел бы их разнообразие, очень удивился бы, потому что ему сначала показалось бы, что мы люди серьезные, целиком обращенные к великим вещам, и что в груди у нас не сыскать ни- какого помышления, которое не заключало бы в себе честь и величие. Однако затем, когда он перевернет страницу, ему покажется, что мы - те же самые люди - легковесны, распутны и обращены к вещам суетным. Если кому-либо такой способ вести себя и сдается постыдным, то мне он кажется похвальным, потому что мы подражаем природе, которая разнообразна, а кто подражает ей, не заслуживает упрека". Каждый, кто знаком с письмами и стилем жизни итальянских гуманистов XV в., легко узнает и в этом и в других письмах Макьявелли (например, о беседах с "античными людьми" после перебранки за картами с мужичьем), при всем отпечатке его индивидуальности, традиционные клише семантической оппозиции "высокого" и "низкого". Но гуманисты неизменно гармонизовали "верх" и "низ", сублимацию и повседневность, хотя и различали их: они жили в единой, еще не расколовшейся реальности. У Макьявелли же гуманистические оппозиции приобретают предельно трудный характер, тут он начинает разрушать гуманизм Возрождения, делая шаг к превращению этого типа сознания в проблему для него самого. Возрождение вступает в кризис. Скоро Микеланджело создаст "Страшный суд" и позднюю свою перенапряженную пластику.