Макьявелли
Поразительно! Но ведь тогда "Государь" написан впустую, тогда вообще никакой политик ничего сделать не может, потому что свыше его сил действовать по обстоятельствам! Не может этого никакой "мудрый государь": "таких мудрецов не находится". Однако Макьявелли вовсе не был фаталистом, это же ясно. В каждой главе "Государя" он учит именно умению гибко выбирать и своевременно изменять окраску и средства политики: в одной ситуации уместно подражать гуманному императору Марку Аврелию, в другом - свирепому Септимию Северу (XIX). "Нужно, чтобы он (мудрый государь) обладал душой, способной поворачиваться соответственно тому, чего требуют ветры и перемены фортуны..." (XVIII). "Поэтому пусть те наши государи, которые были многие годы у власти, азатем потеряли ее, не обвиняют фортуну, но только собственную бездеятельность..." (XXIV). В спокойные времена они не предусмотрели, что может разразиться буря. И тут же: "Это общий недостаток людей". Тогда вчем упрекать неудачливых государей?Как все это совместить - "нет человека настолько благоразумного,что сумел бы приспособиться к этому", т. е. к поворотам в ходе событий, - и все же мудрый государь должен "обладать душой, способной поворачиваться"? Макьявелли восхваляли и бранили, но все признавали за ним "неумолимую логику", "дисциплинированные ряды идей" (Де Санктис). Однако похоже, что натуралистический детерминизм и убежденность в способности человека укрощать фортуну у него не только не согласованы строго последовательно, но просто никак не согласованы. Алогичность у Макьявелли?!
Возьмите последний абзац XXV главы "Государя", и вы увидите, чтоего первая фраза делает логически нелепой вторую. "Итак, я заключаю, что, поскольку фортуна изменчива, а люди упорствуют в способе действовать, они удачливы, когда согласуются с ней, и неудачливы, когда расходятся. Я полагаю, что, конечно, лучше быть напористым, чем робким, потому что фортуна - женщина, и, чтобы подчинить ее, необходимо бить ее и помыкать ею". В первой фразе - условно говоря, натуралистическая закономерность. Во второй - условно говоря, волюнтаризм, ренессансная virtu, добродетель, доблесть: "Только та защита хороша, надежна, прочна,которая зависит от тебя и от твоей доблести". И никакой логики.
Видит ли Макьявелли тут проблему? Да, это явствует из начала XXV главы. Но для Макьявелли это не логическая антиномия, а столкновение двух общих мест (topos), двух "мнений": о всемогуществе фортуны и о свободе воли. Чтобы понять, как работает ум Макьявелли, посмотрим, как он формулирует проблему. И как отвечает на нее: "Бог не желает делать все, чтобы не лишить нас свободы воли и той части славы, которая принадлежит нам" (XXVI). Ответ сводится к тому, что "фортуна распоряжается половиной наших действий, но все же позволяет нам управлять другой половиной или приблизительно около того". В зазоре между этими на глаз намеченными "половинами" - ренессансное противоречие неизменной природы и индивидуального вызова, идеальной нормы и опыта. В нем жажда овладеть историей и надвигающаяся трагедия.
Если "опыт" и "теория" у Макьявелли не укладываются в наше представление об "опыте" и "теории", то, может быть, не стоит уличать его в алогичности, может быть, Макьявелли придавал какой-то другой смысл словам, которыми пользуемся и мы, и руководствовался какой-то другой логикой - содержательной логикой ренессансного типа культуры.