Макьявелли
Но у всех народов и людей во все времена "одни и те же страсти и желания" (I, 39). Поэтому правила игры не меняются: "Мир всегда был тем же самым, и в нем было столько же хорошего, сколько и дурного" (II, Proemio). Натурализм макьявеллиевской политической философии с необходимостью приводит к идее "подражания" примерам далеких и нынешних времен; "государь должен читать истории и в них взвешивать поступки выдающихся людей, рассматривать, как они руководили военными действиями, исследовать их победы и поражения, чтобы иметь возможность подражать первым и избегать вторых" (XIV; курсив мой. - Л. Б.). Четкий логический пунктир энергетических глаголов ("legerre", "considerare", "vedere", "esaminare", "imitare" и "figure"!) выглядит очень по-макьявеллиевски. Но заимствованное у античности и специфически перетолкованное понятие "подражания" Макьявелли разделяет со всем ренессансным гуманизмом.Это понятие - одно из ключевых, и, казалось бы, оно должно было противоречить суверенной творческой воле Возрождения. Но вот Макьявелли 17 мая 1526 г. пишет к Франческо Гвиччардини: "Не доверяйтесь больше выжиданию, не полагайтесь на фортуну и время, потому что со временем не происходит всегда одно и то же, и фортуна не всегда одна и та же". Каждое время схоже с древностью "на собственный лад" (П, 43: курсив мой. - Л. Б.). Значит, история повторяется и не повторяется? Макьявелли, однако, по-своему последователен. Дело в том, что человеческая природа, как и всякая природа, разнообразна. Уже поэтому "невозможно ни точно следовать по чужим стопам, ни достичь доблести того, кому ты подражаешь" (VI). Подражание и не должно быть буквальным, полным, хотя нормативный пример необходим для правильной ориентации: так опытные стрелки, чтобы поразить далекую цель, берут более высокий прицел. Не менее разнообразны и сочетания обстоятельств - то, что Макьявелли называет "качествами времени" ("la qualita de tempi" - XXIV). Неизменная суть предстает как "разнообразие случаев" (I, Proemio). Человеческая природа дает о себе знать по-разному в разных местах и в разные времена. В рамке ее всеобщности непрерывно варьируется богатый красками мир истории. Всеобщность, нормативность придают истории единство и постоянство, без чего она утратила бы поучительность. Но главный ренессансный интерес перемещается на содержимое рамки. Макьявелли любое конкретное событие схематически возводит к некоему общему правилу человеческой природы и истории, но это правило бытийствует не как собственно всеобщая сила, не над историей или до истории, а как сама эта пестрая история, как ее "разнообразие", короче говоря, как "пример", казус. "Разнообразие" приводит к тому, что норма всякий раз словно бы рождается заново, и у каждой современности "собственная встреча" с античностью. Поэтому распознать в казусе норму нелегко. Но в этом-то и состоит ремесло политика.
Между схематизацией "примеров" и оживанием в них схем возникает некоторая внутренняя объемность и движение макьявеллиевской мысли. Случайность, изменчивость, разнообразие сами становятся важнейшей природной нормой. Соотношение переворачивается: теоретические наблюдения над "разумными основаниями" вновь и вновь свертываются в казусе. Общее совпадает с "разнообразием случаев". Перед нами ренессансный историзм, непохожий на наш, но сильно отличающийся и от средневекового стояния истории, от тождественной себе сакральной сути, для которой индивидуальное и конкретное - лишь завеса. История у Макьявелли отнюдь не развивается, но и не пребывает в предначертанности божьей, она выглядит не как текущая откуда-то и куда-то река, а как волнуемое ветрами и течениями всегда то же и всегда разное море.
Поскольку главная соль макьявеллиевского теоретизирования - в обдумывании индивидуального, оно художественно. То же и у Леонардо да Винчи, сентенции которого часто противоречат друг другу» вовсе не исключая культурно-органической непротиворечивости, не желающей отвечать перед рассудком. В соотнесенности идеализованного и конкретного, нормы и разнообразия мышление Макьявелли более всего обнаруживает сродство с искусством Высокого Возрождения, вообще свою ренессансность.
Но вернемся к "разнообразию". "Я полагаю, что, подобно тому как природа наделила людей разными лицами, так она наделила их и разными характерами и причудами. Отсюда получается то, что каждый ведет себя соответственно своему характеру и причудам. А поскольку, с другой стороны, времена меняются и обстоятельства бывают разными, они соотносятся с человеческими желаниями как придется, и счастлив тот, чей способ вести себя согласуется с характером времени, и, напротив, несчастлив тот, чьи действия не соответствуют времени и обстоятельствам (или: порядку вещей, l'ordine delle cose. - Л. Б.). Отчего очень даже может быть, что два человека, действуя по-разному, добиваются одной и той же цели, потому что каждый из них может подходить к своему случаю, потому что порядков вещей бывает столько, сколько провинций и государств. Но так как времена и вещи часто меняются в целом и в частностях, а люди не меняют ни своих причуд, ни способов вести себя, получается, что у одного и того же человека временами добрая фортуна, а временами - злая" (из письма к П. Содерини; ср. XXV). Это - главное соображение Макьявелли о причинах удачи и неудачи в политике, он его повторяет часто и подробно (ср., например, Ш, 9). Исторический результат всегда возникает на пересечении "способа действий" ("il modo del procedere") и "порядка вещей", причем второй - величина переменная, а первый, совпадая с особенностью индивида, величина постоянная: способ вести себя неотъемлем от врожденных свойств человека, и перестроиться он не в силах. "Если бы природа человека менялась со временем и по обстоятельствам, не было бы перемен фортуны" (XXV). "Поистине тот, кто был бы настолько мудр, что изучал бы характер времени и обстоятельств и приспосабливался бы к ним, всегда имел бы добрую фортуну или предохранял бы себя от злой, и оправдалась бы сентенция о мудреце, повелевающем звездами и судьбами. Но так как таких мудрецов не находится, и люди, во-первых, близоруки, а во-вторых, не могут совладать с собственной природой, из этого следует, что фортуна переменчива, повелевает людьми и держит их под свой пятой" (из того же письма к Содерини; ср. XXIV).