Макьявелли
Баткин Л. М. Итальянское Возрождение: проблемы и люди. М., 1995, с. 345-363Крайне вредные и язычески безнравственные
принципы флорентийского секретаря шли
вразрез всему национальному образу мыслей и,
безусловно, действовали на него тлетворно
В. Шлегель
Мы должны быть благодарны Макьявелли и другим
подобным ему писателям, которые в открытую,
ничего не темня, показывали не то, как людям
следовало бы поступать, а то, как они обычно поступают.
Ф. Бэкон
Истолкование макьявеллиевской философии истории наталкивается на специфические трудности. Вклад Макьявелли в историю мысли поражает уникальностью и тем не менее укоренен в ренессансном типе культуры, оказываясь - как мало укого из творцов Высокого Возрождения - логико-историческим пределомэтой культуры, той критической точкой, в которой трагически проступают свойственные ей противоречия.
Есть и совсем другая сторона дела, связанная с тем, что на Макьявелли отнюдь не принято распространять традиционное почтение, которым окружена в общем мнении культура Возрождения. Примеров достаточно. Вот один из них. Некто Вирджилио Титоне в книге под солидным названием "Политическая мысль эпохи барокко" утверждает, что Макьявелли отдавал "болезненное и как бы априорное предпочтение самым жестоким и безбожным средствам". Автор считает Макьявелли предшественником "современных идеологов", уличая его в "любви к формулам и произвольным различениям, презрении к общепринятой морали, склонности к насилию на государственном уровне и к тому, чтобы выдавать отдельный факт за универсальную теорию". "Естественно, авторитарные режимы восхваляли его как несравненного наставника в искусстве управлять народами. Но даже и те, кто видел в макьявеллизме настоящий сборник советов для преступников, не отрицал за Макьявелли превосходного таланта". Он, Титоне, отрицает 1. Пошлаябрань подобного рода не заслуживала бы внимания, если бы не соответствовала некоему "массовому сознанию" и если бы обвинение в "волюнтаризме и антиисторизме", предъявляемые ренессансному мыслителюи тем самым свидетельствующие о полном антиисторизме самого Титоне, не характеризовали бы с редкой откровенностью изъян, который вменее очевидных формах достаточно распространен в исторической литературе.
Но в случае с Макьявелли помехи со стороны современных идеологических стереотипов и подлинные исследовательские трудности странным образом переплетаются. Наш историзм, по правде говоря, подвергается довольно жестокому испытанию на этом обжигающем материале. В чем тут дело: в актуальной близости к нему или, наоборот, в громадной дистанции? В анахронистичности нашего восприятия "Государя" или в парадоксальности самого трактата?
Проблематичность Макьявелли впервые по-настоящему обнаружилась и в этом смысле принадлежит именно XX в. Она заметна тогда, когдамы прилагаем к Макьявелли собственные мерки, хотя и сознаем их относительность, и стремимся - в отличие от Титоне - понять структуру егомышления, вступая с флорентийским секретарем (и Возрождением) в сознательный диалог. Своеобразие прошлого выясняется при попытке ввести в него наши (т. е. чуждые ему) понятия не для того, чтобы закрепитьих за прошлым, а чтобы они, испытывая сопротивление материала, внутренне изменились и тем самым остранили суверенность далекой культуры.
К сожалению, историки часто защищают Макьявелли на том жеуровне мышления, на котором он подвергается нападкам 2. Говорят, чтоМакьявелли был реалистом в политике, исходил из практики, а не изкнижных схем. Ссылаются на его "трезвость", "научность" и прочее, т.е. переносят на писателя XVI в. привычные для нас представления без критической рефлексии. Я ограничусь разбором правомочности некоторых таких экстраполяции.
Источник: http://ec-dejavu.ru/m/Machiavelli.html